1. Что такое «анархизм»? Что такое «анархия»? Кто такие «анархисты»?

Анархизм – это идея о том, как лучше всего жить. Анархия – это образ жизни.

Анархизм – это идея о том, власть, правительство и государство не нужны и вредны. Анархия – это общество без правителей. Анархисты – это люди, которые верят в анархизм и хотят жить в анархии, как когда-то жили наши предки. Люди, которые верят в правительство (такие, как либералы, консерваторы, социалисты или фашисты) называются «этатистами».

Может показаться, что анархизм – это чисто негативная идея, что она только против чего-то. На самом деле у анархистов есть много позитивных идей безвластного общества. Но, в отличие от марксистов, либералов или консерваторов, они не навязывают какой-то конкретной схемы.

2. Разве анархисты не «бомбисты»?

Нет – по крайней мере, в сравнении с, скажем, правительством Соединенных Штатов, которое каждый день сбрасывает на Ирак больше бомб, чем все анархисты мира бросили за почти 150 лет своего существования как политического движения. Почему мы никогда не слышим о «президентах-бомбистах»? Разве так важно, доставляются ли бомбы горизонтально, как в случае с анархистами, или вертикально, как это делает армия Соединенных Штатов?

Анархисты были активны много лет и во многих странах, как с авторитарными, так и с демократическими правительствами. Иногда, особенно в условиях жестких репрессий, некоторые анархисты кидали бомбы. Но это было скорее исключение. Стереотип «анархиста-бомбиста» был создан журналистами и политиками в конце XIX века, и до сих пор от него не могут отказаться. Но уже тогда такой образ был очень сильно преувеличен.

Эссе Маршалла Салинса "Первое общество изобилия" написано человеком весьма эрудированным, и убеждает в основном силой двух примеров, рассмотренных детально: общества автралийских аборигенов и бушменов !Кунг.[!К и подобные буквы служат для обозначения типичных для койсанской семьи языков "щелкающих" звуков] Пример Австралии, который мы здесь опускаем, изучается по разнообразным письменным источникам XIX и XX веков. Данные о бушменах -- или Сан, как сами они себя называют -- были собраны в поле антропологом Ричардом Боршеем Ли, в начале 1960х годов. Впоследствии Ли опубликовал объемную монографию, в которой статистика, использованная Салинсом, дополнена, отчасти пересчитана и более подробно объяснена. В окончательном виде, данные с новой силой поддерживают тезис об изобилии -- включая один или два сюрприза.

"Зачем нам сажать," -- спрашивает собеседник Ли по имени /Щаше, -- "когда кругом столько монгонго?" И в самом деле, зачем? Сначала, Ли изучил в мире Сан аналоги того, что в индустриальном обществе обычно классифицируется как "работа" -- у нас, наемный труд, у них, охота и собирательство. Это именно то сопоставление, которое использовал Салинс. При нашем стандартном восьмичасовом рабочем дне, взрослый Сан работает в день от 2.2 до 2.4 часов -- заметно меньше условной цифры в четыре часа, которую приводит Салинс. И не то, чтобы даже с таким смехотворным рабочим днем, Сан работали семь или хотя бы пять дней в неделю, ведь они "проводят в поисках пропитания меньше, чем каждый второй день, и имеют больше свободного времени, чем люди во многих сельскохозяйственных или промышленных обществах". Вместо во многих, правильнее было бы написать во всех. Большую часть времени, человек из !Кунг Сан навещает друзей и родственников в других лагерях или принимает гостей в своем собственном.

Никто и никогда не должен работать.

Труд — источник чуть ли не всех человеческих несчастий. Назовите почти любое зло — оно происходит из-за труда или из-за того, что наш мир построен вокруг труда. Чтобы перестать страдать, надо перестать работать.

Это не значит, что мы должны перестать что-либо делать. Это значит, что надо создать новый образ жизни, основанный на игре; другими словами, это означает луддитскую революцию. Под «игрой» я понимаю также празднества, творчество, содружество, сообщничество, может быть, даже искусство. Игра — это больше, чем детская игра, как бы достойна ни была последняя. Я призываю к обобщенной радости и по-настоящему свободному безрассудству. Игра — это не пассивный отдых. Без сомнения, даже обычной лени и безделья нам нужно гораздо больше, чем мы сейчас можем себе позволить, каков бы ни был наш доход и профессия. Но как только пройдет навязанное трудом истощение, почти каждый предпочтет действовать. Обломовщина и стахановщина — это две стороны одной и той же фальшивой монеты.

Как-то очень незаметно, на мягких лапах, прошло время слушать сказки и пришло время другое: рассказывать сказки сыну, потом внучке, а теперь - и взрослым людям, которые, по существу, те же дети, только с большими кулаками. Нашими игрушками становятся большие дома, настоящие мосты и дороги. В большой игре очень быстро теряется чувство удивления миру, и эта потеря - самая большая. Непосредственность, индивидуальность, самостоятельность стираются надуманными правилами поведения, ритуалами, предрассудками, суевериями. Мы становимся куклами-в-строю своего кружка, команды, племени, общества. Из нашего мира уходит звездное небо, чудеса восходов и закатов, ежеминутное ощущение однократности бытия.
Мы привыкаем жить. Мы заживо перестаем жить. Мы не хотим, даже боимся задавать вопросы, такие обычные в детстве: что это? почему так? зачем? что будет завтра? Мы уже не идем; нас ведут люди, обстоятельства, привычки, рутина и даже вещи.
Вы прочитаете сказку, сочиненную многими и очень разными людьми. Моего в ней ничего нет. Я только собрал и упорядочил по своему усмотрению то, что продумали, придумали и увидели другие. Не всегда будут упомянуты авторы это ведь не статья, а всего лишь сказание. Добрые и сильные люди никогда не ставили пометки ни на словах, ни на делах: "это мое!". В этом мире нет ничего нашего. Мы ничего не приносим в мир и ничего с собой не забираем: из праха вышли, в прах уходим. Мы можем только в некоторой мере изменить мир, но к чему это приводит сейчас и может привести в будущем?
В этой сказке добро не побеждает, потому что мы его убили в себе. Если вы хотите слышать только хорошее, не стоит читать дальше.

Присказка
Мой способ шутить - это говорить правду.
На свете нет ничего смешнее.
Б. Шоу

В некотором пространстве, где никогда ничего не было и ничего не происходило, потому что ничего не может происходить там, где ничего нет, неизвестно когда и по какой причине появилась наша Вселенная.

Наше самодовольное представление о собственной сущности претерпело драматические изменения, и этим мы обязаны науке. Астрономия объяснила нам, что Земля не является центром Вселенной, но она лишь одно из миллиардов небесных тел. Из биологии мы узнали, что нас не создавал Господь Бог, но мы произошли в процессе развития наравне с миллионами других видов. Теперь же археология лишила нас еще одной священной веры - в то, что история человечества в течение последнего миллиона лет была долгой историей прогресса. В частности последние открытия говорят нам о том, что возникновение агрокультуры, которая, как предполагается, была решительным шагом вперед по направлению к лучшей жизни, во многом оказалась катастрофой, от которой мы так и не смогли оправиться. Вместе с агрокультурой появилось общественное и сексуальное неравенство, болезни и деспотия, отравляющие наше существование.

Слово цивилизация происходит от латинского слова civis, означающего 'город'. Этот курьезный эпифеномен [сознание, рассматриваемое как явление, сопутствующее некоторым физиологическим процессам] цивилизации подводит нас к наилучшему определению цивилизации; этимологически и антропологически, 'цивилизация' означает 'городская культура'. Цивилизация, безусловно, рассматривается как сложное общество, но мы можем представить другие типа сложных обществ, которые независимо от того, надежны они или нет, не будут отвечать критериям цивилизации, в основном, потому что в них не будет городов, а также всего остального, к чему они приводят. Итак, что мы подразумеваем под словом 'город', и что делает его таким исключительно неустойчивым?
Характерной чертой городов является 'городская жизнь' - уникальная социальная сеть бюрократов, торговцев, - а также плотное население, которое возникает в подобных городских центрах, но подобное определение города выглядит тавтологическим. Не существует никакого стандартного определения 'города' (в сравнении с другими постоянными поселениями, как например 'деревня'). В Словаре Американского Наследия [American Heritage Dictionary] находим следующее определение: "А. центр населения, торговли и культуры; поселение значительных размеров и значимости." Археологи определяют город с точки зрения плотности населения, как 5 или более тысяч людей, живущих в, по крайней мере, полу-постоянном поселении.

Человек впервые столкнулся с агрокультурой, когда появились такие понятия, как время, язык, число и искусство. Земледелие - это воплощенное отчуждение, триумф разобщенности и четко выраженного разделения между культурой и природой, а также изоляции людей друг от друга.

Агрокультура - источник производства, как такового; она включает в себя его неотъемлемые черты и способность деформировать жизнь и сознание. Сама земля становится инструментом производства, а виды растений - его объектами. Неважно какие - дикорастущие или одомашненные, кустарники или зерновые - все они говорят об этой двойственности, которая калечит самое естество нашего существования, относительно быстро наполняя его деспотизмом, войной и истощением развитой цивилизации, довлеющими над большей частью бывшего единства с природой. Форсированный марш цивилизации, который Адорно назвал "допущением иррациональной катастрофы в самом начале истории", которую Фрейд считал "чем-то навязанным оппозиционному большинству", в котором Стенли Даймонд обнаружил лишь "призывников, но не добровольцев", был продиктован агрокультурой. Мирча Элиаде совершенно верно писал, что ее появление "вызвало потрясения и духовный распад", значение которых современный человек не в состоянии представить.

Много ли еще осталось тех, кто не знает, какое направление принимает всемирная система и в особенности современное общество? Глобальное потепление, функция индустриальной цивилизации, уничтожит биосферу до того, как закончится это столетие. Живые виды на планете вымирают быстрорастущими темпами, мертвые зоны в океанах увеличиваются, интоксикация почвы и воздуха повышается, тропические леса уничтожены, все остальное постигла та же участь.

Малолетние дети сидят на антидепрессантах, в то время как количество психических расстройств среди молодежи за последние 20 лет выросло более чем в два раза. Коэффициент подростковых самоубийств с 1970-х годов увеличился в три раза. Недавние исследования показали, что треть студентов уходит в запой как минимум раз в месяц. Специалисты сделали вывод, что употребление алкоголя несовершеннолетними в США достигло эпидемических пропорций. Между тем почти каждый американец нуждается в ежедневном употреблении определенных наркотиков. С другой стороны, отмечается всплеск убийств на рабочих местах, в школах и дома. Одним из последних патологических явлений является убийство родителями своих детей. Внешние проявления шокирующего и ужасающего феномена обусловливаются распадом общества. Мы живем в пространстве пустоты, горя, стресса, скуки и беспокойства, где наша "человеческая природа" настолько деградирует, насколько что-либо исчезает из естественного мира.

Цивилизация, по своему существу, - это история господства над природой и женщиной. Патриархат является инструментом этого господства. Насколько равнозначны патриархат и цивилизация?

Философия обычно игнорирует огромную область, связанную со страданиями и возникшую при ее, в разделении труда. Helene Cixous называет историю философии "чередой отцов". Женщины отсутствуют в ней столь же сильно, как и страдают от нее.

Camille Paglia, литературный теоретик антифеминизма, размышляет следующим образом о цивилизации и женщине:

"Когда я вижу огромный кран, возвышающийся над обычным грузовиком, я замираю в благоговении и почтении, как при церковной церемонии. В них столько силы, столько грандиозности. Они связывают нас с Древнем Египтом, когда зарождалась монументальная архитектура! Если бы цивилизация была оставлена в руках женщин, мы бы до сих пор жили в самодельных жилищах." (1)

Женщины не заинтересованы в "заслугах" цивилизации. Для некоторых из нас "самодельные жилища" означает не следование неверному пути, в сравнении с путем угнетения и уничтожения. Если бы только мы могли жить, как раньше, в самодельных жилищах, а не в свете всемирного смертельного пути технологической цивилизации.

Женщина и природа были повсеместно обесцененны доминирующей парадигмой, есть ли кто-то, кто не может понять как это произошло? Ursula Le Guin предлагает нам здравое объяснение позиции Paglia:

Процесс разделения труда, являющийся причиной нынешнего всеобъемлющего кризиса, также ни на минуту не дает нам понять причины сложившейся ужасающей ситуации. Мэри Лекрон Фостер (1990), несомненно, даже недооценивает проблему, допуская, что антропология сегодня «подвергается опасности массивного и вредного раздробления». Шенкс и Тилли (1987b) в связи с этим бросают вызов, который можно услышать нечасто: «Задача археологии — не просто интерпретировать прошлое, но изменить сам метод такой интерпретации, ради социального преобразования настоящего». Конечно, ширина и глубина взора, необходимого для такого преобразования, про­тиворечат самой структуре общественных наук. В контексте происхождения и развития человечества существование целого спектра расщепленных областей и подобластей — антропологии, археологии, палеонтологии, этнологии, палеоботаники, этноантропологии и т.д., и т.п. — отражает ту сужающую и деформирующую силу, которую с самого начала олицетворяла цивилизация.

Однако если использовать соответствующий метод, обладать должной компетентностью и желанием переступить через ограничения науки, научная лите­ратура может оказать нам неоценимую помощь. На самом деле слабость более или менее общепринятых подходов может уступать и действительно уступает требованиям общества, которое эти подходы все менее и менее удовлетворяют. Неудовлетворенность современной жизнью превращается в недоверие к офи­циальной лжи, которая эту жизнь оправдывает, и в результате вырисовывается правдивая картина развития человечества. Отказ и подчинение в нашей жизни всегда объясняли как свойства «человеческой природы». В конце концов, для нашего доцивилизованного существования, наполненного лишениями, жестоко­стью и невежеством, власть стала великодушным даром, избавившим нас от дикости. До сих пор, когда хотят напомнить нам, кем бы мы были, если бы не религия, правительство и тяжелый труд, вспоминают «пещерных людей» и «неандертальцев».

Несколько лет тому назад ныне покойного философа науки и анархиста Пауля Фейерабенда пригласили подписать петицию, распространявшуюся известными европейскими мыслителями. В ней продвигалась идея того, что общество нуждается в помощи философов, которые черпают свои мысли из "интеллектуальных сокровищниц" прошлого. В наши темные века, как говорилось в заключении петиции, "нам нужна философия".

Деррида, Рикер и остальные либеральные кутюрье документа были, вне всяких сомнений, шокированы отказом Фейерабенда. Он указал на то, что философские "сокровища" не рассматривались как дополнение к образу жизни, но предназначались для выражения их подмены. "Философы, - объяснял он, - уничтожили все, что открыли, практически точно так же, как другие носители стандартов западной цивилизации уничтожили туземные культуры..."[1]. Фейерабенд спрашивал, каким образом цивилизованная рассудочность, погасившая природный цвет жизни и свободы, обесценив тем самым человеческое существование, добилась такого абсолютного господства. Возможно, ее главным оружием стало символическое мышление, утвердившее свою власть посредством языка. Быть может, мы в состоянии определить ту веху в истории эволюции, когда наш вид свернул не в ту сторону.