Режиссер С.Эйзенштейн во второй серии фильма “Иван Грозный” обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета.

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 4 сентября 1946 г.

Новый фильм об Иване Грозном симптоматичен, как любое большое высказывание о власти в Российской Федерации.

Со времён Сталина повелось, что, представляя на экране того или иного русского правителя, режиссёр (из-за его спины “спонсор показа” – государственная и экономическая элита) придаёт измерение исторической глубины тому или иному превосходному качеству правителя текущей страны. Пётр олицетворял модернизацию, Александр Невский – военную внешнеполитическую непобедимость. Иван IV должен был, вероятно, послужить символом централизации, порядка и оправданности террора. Все эти случайно рассеянные по прошлому добродетели узнавались в концентрированнтом виде в вожде времени настоящего.

Иван Грозный Эйзенштейна сокрушительно могуч и демонически притягателен. Мистический страх и художественное любование вызывал он в чувствительном сердце режиссёра. А Сталину нужна была вполне светская покорность и посюстороннее обожание, отчего вторая часть фильма и была временно похерена. Ключевые слова (наполнявшие все школьные учебники истории), от которых оправдывались и осуждались исторические деятели, были “прогрессивность” и “реакционность”. (Философ Лосев, играя на этом, осуждал восстание Спартака и оправдывал рабовладение как более “высокий” по сравнению с первобытнообщинностью этап). Иван с опричниной в этом бухгалтерском учёте угодили одесную – в стан “прогрессивных” явлений. По той же статье проводят царственного головореза и нынешние ура-православные.

“Эйзенштейн добавляет, что он тоже в окончательном виде картину не видел, так как сразу после ее окончания заболел. Это вызывает большое удивление и оживление. Разговор кончается тем, что Сталин желает успеха и говорит: «Помогай бог!»” (Сталин И.В., Жданов А.А., Молотов В.М. Беседа с С.М. Эйзенштейном и Н.К. Черкасовым по поводу фильма «Иван Грозный». 26 февраля 1947 года)

Менялись времена, властные отношения в социуме становились эластичнее и сложнее, эволюционировал и кинематографический портрет Царя. Августейший тиран комедии “Иван Васильевич меняет профессию” (Л.Гайдай, 1973) совершенно нестрашен. Он обуздан и одомашнен, он свой парень: плачет от песен Высоцкого, может оценить советскую водку и рассудить – “строго и справедливо” – семейную неурядицу. И притом он бдительный защитник патриотических границ родины, на него можно положиться и… забыть о нём. Приручённая история не пугала советского обывателя, что в Кремле, что в Черёмушках; застой наградил огромное множество граждан плоским благодушием.

В коммерческом проекте “Царь Иван Грозный” (Г. Васильев, 1991) титульный персонаж снова попытался припугнуть зрителя, обчитавшегося свежеразрешённой литературы о сталинской эпохе. Зритель тогда жаждал удовольствий испуга – только-только на отечественный рынок поступила голливудская продукция жанра horror, и ещё не упела насытить весь спрос. Но (учтём экспортный прицел фильма) теперь страхолюдство Царя является частью природной экзотичности России наряду с медведями, двуперстным сложением и “бессмысленным-беспощадным” бунтом. Уже в этом фильме Царь становится частью обстоятельств жизни центрального hero (князя Серебряного в исполнении И. Талькова), обстоятельств угрожающих, но не непреодолимых для дерзновения. Это космос полный надежд и открытых возможностей, космос предприимчивости нарождающегося “нового русского” человека 90-х. Иван Грозный тогда перешёл в ряд брэндов, более-менее успешных в продаже – наподобие матрёшек, раскрашенных под сталина, ленина, горбачёва…

Абсолютное могущество и трагическая судьба “приобретателя” 90-х изображается в сериале “Ермак” (В. Усков, В. Краснопольский, 1996), где всё тот же грозный Иван – фигура эпизодическая. В исполнении очаровательного Евстигнеева русский монарх смотрится смешновато, суетливо – он только внешняя помеха или несущественное вспомоществование на пути могучего “нового русского”; эдакий усугубленный Ельцин, помнящий своё место, хотя и готовый показать иногда когти.

XXI век в России отмечается многими как эпоха “ресталинизации”. Производится попытка синтеза всего консервативного и контрреволюционного в русской истории и мобилизации этой химеры на охрану буржуазно-чиновничьей системы. Совмещают “святого” Николая II и мудрого Берию, шило с мылом, жука и жабу.

Попытка шизофренического синтеза провалилась. Вместо искомой гармонии, столкнулись с обострением противостояний и ростом неприязни к легитимной власти из самых противоположных углов политического многоугольника. Порядка нет как не было. Жуткая бесконтрольная коррупция и преступность при общей неуверенности всех классов вместо консенсуса породили громкую какофонию идеологий. Краткое время, когда, казалось бы, была возможность объединить нацию в наивном патриотическом экстазе (в Беларуси засыпали на сеансах “Анастасии Слуцкой”, а Казахстан сплачивали вокруг легенды “Кочевника”) миновало, не начавшись. “Верхи” оказались неугодны либералам и фашистам, православным фофудьеносцам и исламским муджахедам, и все противники как на подбор: харизматичны, готовы к самой активной деятельности.

“Царь” Лунгина – усталость и молитва о помощи. Зрителя призывают не предаваться соблазну
мощных антиправительственных альтернатив (вроде сталинистских и фашистских как самых близких идеологически, конкурентных), иначе он получит что-то вроде страшного царя, охотника куролесить. Но и Родину не след забывать – воевать за неё надо несмотря ни на что, какое бы очевидное страшилище ни восседало на престоле московском. “Уймитесь, будьте довольны тем, что есть”, – умоляет Медведев, намекает Лунгин.

Правящие классы (и обслуживающая их творческая элита) признаются в своей слабости и страхе. Они боятся и потери власти, и ответственности её, покамест удерживаемой, растерянно оглядывают опустошённое их же разорительной деятельностью общество в поисках союзника. “Кругом измена, и трусость, и обман”. Взор нащупывает одну-единственную верную опору – трансцендентное божество, воплощённое в обширном разнообразии попов. Не нужно думать, что демонстративное православие президентов, мэров, министров и олигархов сплошь лицемерно. Они тоже умеют бояться и искать утешения в небе. Всюду им мерещатся кошмарные экстремисты, любое странное движение в обществе вызывает нервный вздрог и судебное взыскание.

Чувствуя себя “не такими” как страшный маньяк Иван, власти предержащие рассчитывают на богоблагословенность своего правления, не зря ведь митрополит лунгинский Филипп теоретизирует: “Когда добро делаешь, то твои дела – дела божьи”. Спешный суд над первыми попавшимися фашистами за политическое убийство, готовность “сдать” распоясавшуюся милицию суть проявления того же страха ответственности.

- Помогите нам! – обращается буржуазия к попам и богу. – Усмирите хоть своих экстремистов! С прочими мы справимся.

А небо безмолвствует.

Францiш Санчэня